Мне не интересно, как у вас дела.
Но я научился спрашивать.

Я умею проявлять интерес. Я найду, за что зацепиться. Тебе это даже может быть приятно.

Я буду вести инвентарь всего сказанного.

При следующей встрече я вспомню многое. Возможно, даже то, что ты не помнишь.

Возможно,

даже то,

что не говорилось.

Есть мало людей, с которыми я хочу разговаривать. У них богатая история. У них противоречивая и в то же время гармоничная личность. Я стяжаю их общения, потому что в них есть дух,
потому что они видят далеко,
видят иначе.

Я благословлён — у меня есть такие друзья.
Но иногда
тянет к душам посторонних.

Незаурядные души чувствуются. Не нужно особой проницательности.
Но.
Просто так в них не залезть. Они знают ценность сдержанности.
Ты останешься голоден до их сути. А может,
они удовлетворят тебя, дав понюхать крышку чана, в котором себя содержат. Ты даже не поймёшь, что это всего только тень их естества.

Человек голоден до душ в той же мере, что он жаждет излить свою.

Излить душу — великое облегчение.
В особенности, если долго терпеть.

Каково же тому, на кого это вылили?

Испить душу — великое наслаждение.
Но лишь когда сам выбираешь ею насытиться.

Каково же тому, к кому насильно присосались?

У большинства из вас так много суеты. Но и красивым душам суета не чужда. Они тоже живут в вещном мире. Они тоже одеты в одеяния из суетного сукна.
Только,
обнажившись,
они источают свет и оголяют гармоничный узор.
Другим же лучше не скидывать свои тяжёлые одежды.
Суета им к лицу.

Да будем же мы все одеты!

Разве нам привычно голыми ходить по улицам? Даже с близкими мы обычно в одежде. Зачем требовать раздетых душ?

Только вот существует любопытство.
Духовное вожделение.

И чужую душу можно раздеть.
Раздеть искусно.

Как же это порочно!

Соблазнение.

Но мы ведь бываем нагими. Например, с семьёй. С друзьями.
В бане.

Бываем.
Только тут нет соблазнения. Здесь душевность во любви.

А что до посторонних —
редкий незнакомец пригласит прохожего попариться.

И вот ты — сидишь — одетый в суету; вокруг люди. Ты на них смотришь, но и внутрь себя; ты не ищешь собеседника, но и не против него.
Слышишь сбоку вопрос: “а вы не знаете, как долго тут обычно несут заказ? Уже десять минут как ко мне даже никто не подошёл.”
Ты, конечно, не знаешь верного ответа, но полагаешь, что “…скоро к вам подойдут. У меня уже приняли, хоть я тоже не так давно пришёл.”
— Спасибо.

Через пару минут, уже громче, потому что ближе, звучит:
— Я первый раз в этом месте. Хотелось чего-то в духе старой Англии и вывеска была соответствующая, — обращается тот же человек.
— М. — отвечаешь ты.
— Кстати, меня почти сразу и обслужили, хах, как вы и говорили! — С извиняющейся улыбкой говорит незнакомец.
— Ну вот, я же говорил, — и ты улыбаешься уже дружелюбнее.
— Ждёте кого-то? Если нет, я бы к вам подсел.
— Да, отлично! Как вас зовут…
…

Приятный посторонний, услужливый, но уверенный в нужных моментах. У него милое лицо, но пронзительные, всё знающие глаза. Он много говорит о себе, но ты всё равно не имеешь ни малейшего представления о том, кто он.
Каков этот человек?
Он не задаёт вопросов, но у тебя уже почти не осталось от него секретов.

Проходит минута.
Час.
Ещё сколько-то времени — ты не следишь. И вот ты избавлен от оков суеты, душа нагая, открытая ему.

Соблазнитель.

Он знает свой грех.
Знает, что можно покаяться и искупить.

Знает.

И раздевает души дальше.

Он знает, что ему дали свободу.

Только как же она тяжела! — каждое мгновение решать: где моя истинная воля, а где я раб желаний.

Искуситель выбирает быть рабом.
Он подчиняется соблазнам, довольствуясь тем, что это единственный выбор, который ему приходится делать.